пятница, 6 декабря 2013 г.

Людмила Рогочая. "ДОКУМЕНТ".

Гынэ слава батькивщины,
Гынэ всэ на свити. 
Выростають, ой, ны хрэщени 
Козацькийи диты. 

Из кубанской казачьей песни.

По утрам ещё подмораживало, но к обеду от земли шёл душистый пар. Земля поспевала. Старый казак любовно перебирал в сарае кре¬стьянский инвентарь. Что-то подправить, заточить надо. Начнётся сев, не до того будет. В сарай вбежала запыхавшаяся Гапка, одна из пяти до¬черей Павла Антоновича Рогочего, горько выплеснула:
– Тату, там Петро с Трошей опять бьются. Ужасть как!
Казак схватил попавшийся под руку увесистый дрен и побежал к хате. Но соседи уже скрутили братьев. А они, такие родные, похожие, с нена¬вистью глядели друг на друга из-под чёрных вьющихся чубов.
Отец строго осмотрел детей: у Петра от рубахи оторваны рукава, раз¬бита скула; Трофим, согнувшись от боли, держится обеими руками за живот. «Господи, Царица небесная! Когда же это кончится? – с горечью подумал Павел. – Мир перевернулся. Брат на брата, а?»
Первый раз сыны подрались сразу же, как возвратились с гражданской в девятнадцатом, и не просто так, а по идейному разногласию. Так объ¬яснил родителям более грамотный Трофим. Он до войны в сельскохо¬зяйственной школе учился на ветеринара. А разногласия заключались вот в чём: брат Петро считал, что казакам надо отстаивать свои вольно¬сти, вплоть до отделения от России. У Трофима желания были проще. Он хотел сеять хлеб, холить скотину и богатеть.
И вот снова, в который раз, братья подрались. «Добром это не кончит¬ся. Когда-нибудь поубивают друг друга, – размышлял Павел Антонович. – Видно, под одной крышей им не ужиться. Надо решаться на раздел». И он твёрдо объявил сыновьям свою волю:
– Петра буду отделять.
Пётр был женат, имел двоих детей, и казалось, ничто не мешало раз¬делу. Только жинка ему досталась никудышняя. «Нэдороблэна», – так определила невестку её свекровь Ефимья. В общей-то хате куда ни шло. Где мать поучит, где муж за косы оттреплет, да и свёкра молодычка побаивалась. В общем, всей семьёй держали бабёнку в руках. А на самостоятельное житьё отпускать её свёкры опасались: ленивая, по хатам любила ходить да языком чесать. Даром, что её дети за бабкину юбку держатся. Ну, делать нечего. Другого выхода дед Павел не видел.
Уже до сева заключили раздельный акт. Павел впервые держал в ру¬ках такую серьёзную бумагу, да ещё и заверенную печатью. Войдя в хату, он пошарил глазами, куда бы её спрятать. Все места казались ему ненадёжными. Тогда казак бережно свернул бумагу вчетверо и зашил в шапку. «Пусть всегда при мне будет», – успокоился он.
Другая забота: где жить Петру с семьёй – разрешилась просто. Утеп¬лили большой сарай, помазали его, побелили, повихтювали. Наняли ма¬стера, иногороднего, чтоб печку сложил. У зятя заняли готовые кульки камыша и заново укрыли сарай.
«Пусть живут в нём, пока не построятся», – утешали себя старики.
Да не тут-то было! Не получалось отдельно, на две семьи жить. Пётр с Маринкой только ночевали в своей хате, а с утра к столу приходили. И дети спали с бабкой, как раньше. И скотину выгоняли в стадо по привыч¬ке всю вместе. Только сеялись врозь, каждый на своей земле.
Но ссоры между братьями не прекращались. По-прежнему они хвата¬ли друг друга за грудки и спорили, пока однажды Трофим не сказал:
– Если ты разеваешь рот за особую, казачью правду, то иди, звоёвуй её. Шо ты со мной дерёшься? Я разве главный враг твой? Вон, банда под Уманской объявилась. Какие-то зелёные, тоже «за вильну Кубань». Иди, козакуй!
Или Петро не думал раньше об этом, или слова Трофима подтолкнули его, только вскоре ушёл он в банду. А брат его с головой окунулся в хо¬зяйство, и оно пошло в гору. Да и знания, полученные во время учения, очень ему помогали: люди обращались к нему за ветеринарной помо¬щью. У Трофима появились живые деньги. «Надо жениться, хватит вдовцом ходить», – размышлял он, глядя на измученную заботами мать. Два года прошло, как умерла родами его Мотя. Старшая дочь Софья уже на выданье, но младшим нужна забота, да и матери помощь не помеша¬ет.
К вечеру намело снегу. Трофим вышел во двор разгрестись. Неожи¬данно прискакал домой Пётр, кивнул брату через плетень, быстро завёл коня во двор, вошёл в хату.
Его приезд был очень опасен для семьи. В станице организовалась сильная группа местных активистов. В основном в неё входили иного¬родние, но были и казаки. Они всё разнюхивали и «закладали» вражьих «элементов». Так, по-городскому, они называли тех, кто не оказывал со¬действия или сопротивлялся новым властям. Комиссары из города наез¬жали почти каждую неделю, и тогда творилась жестокая расправа над арестованными.
За станицей была огромная яма, куда сбрасывали трупы расстрелян¬ных казаков. Это место так и называлось – Яма. На Яму отводили без суда и следствия по навету своих же станичников. Некоторые из донос¬чиков имели личный интерес, и не только имущественный. Один моло¬дой казак таким образом разорвал любовный треугольник.
Пока мать и жена собирали Петру харчи, он быстро поел, повозился немного с ребятишками и намерился уезжать. Бабка Ефимья заквохтала, отговаривая его ехать. В трубе завывал ветер, хлопья снега залепили ок¬на. На улице стало темно как ночью.
– Куда, сынок, в такую непогоду ехать? Метель на улице. Ночуй дома.
Жена и сёстры поддержали мать:
– Оставайся, Петро!
И он остался. Отец тут же вызвал Трофима в сени и грозно приказал:
– Смотри, Трошка! Подерётесь – обоих из дому выгоню. На мороз!
Вечер прошёл спокойно: Трофим рассказывал станичные новости, девки и мать пекли пирожки. Отец, выбрав минуту, спросил сына, с кем тот воюет.
Пётр односложно ответил:
– А со всеми, кто против казаков.
– И много вас таких?
– Хватает, – неохотно ответил он и поспешил сменить тему, заговорив о хозяйственных делах.
Ушёл Пётр ещё затемно. А как рассвело, пришли арестовывать его ак¬тивисты, и с ними незнакомый мужчина, одетый по-военному. Но по¬скольку Петра дома не было, схватили Павла Антоновича.
Побледнел дед Павло, как стенка. «На Яму», – первая мысль. Ефимья с воем бросилась мужу на грудь. Заревели дочери: Гапка, Симка, Лукий¬ка, Клавка и Енька. Еле оторвали незваные гости семью от старого каза¬ка и повели его из хаты, как он и думал, к Яме, на расстрел. Да не одно¬го. Насобирали в это утро по станице семь «элементов». Ведут их, а они, ошеломлённые внезапностью ареста, отрешённо молчат. И никто не знает, за что расстреливать хотят.
Много мыслей пронеслось в голове у Павла, пока он шёл на смерть: как воевал, сеял хлеб, детей растил. Непростую жизнь прожил, но запо¬ведей дедовских, казачьих, никогда не нарушал. И вдруг подума¬лось: а ведь кончилось всё это. И может быть, прав Петро, что воюет, ка¬зачью правду ищет. Храбрый казак просто так по степям скакать и зазря шаш¬кой махать не станет. Должна же быть у него и таких, как он, святая цель.
Тем временем вывели станичников за околицу и поставили спиной к Яме. Сёмка Криворотый, из иногородних, у них за главного. Он и заяв¬ляет:
– Ну, молитеся Богу в последний час и прощайтеся с белым светом.
Но дед Павло не молится, а говорит ему:
– Я не виноватый. За что стреляете?
Один казак из расстрельщиков разъясняет ему:
– Бандит у тебя в семье, дед. У зелёных в банде дерётся.
Рогочий стал отнекиваться:
– А он не проживает с нами. Я его давно отделил и поэтому за него не ответчик.
Казак недоверчиво посмотрел на старика. А Криворотый подскочил к нему, да как закричит:
– Что ты несёшь, старик? Чем докажешь? – и наганом в голову Павлу Антоновичу тычет.
Не испугался старый казак, под прицелом оружия зубами отпорол под¬кладку шапки и протянул самому комиссару городскому бумагу – раз¬дельный акт.
Комиссар оглядел бумагу со всех сторон, прочитал и сказал:
– Твоё счастье, старик, что не проживаешь с сыном-бандитом, что сберёг документ. – Похлопал он Павла Антоновича по плечу и слегка от¬толкнул от Ямы: – Буде здрав, старик. Иди домой!
Идёт он домой, а ноги не слушаются. Слёзы из глаз льются, дорогу за¬стилают – ничего не видно. Как дошёл до родимой хаты, не помнит. Зарёванная семья смотрит – двери открываются, и входит отец. Живой! А они-то уж и поминки по нему собрались справлять. А он, никого не за¬мечая, как во сне, подошёл к койке и упал на неё пластом. Ефимья Васи¬льевна стала на колени, трогает лицо мужа, будто слепая, и спрашивает:
– Как же тебя отпустили?
– Бумага спасла, – отвечает счастливый дед.
А Петра видели станичники под Крыловской. Солома в поле горела, и он выскочил из огня на тачанке. Чуб развевается, глаза бешено горят. Больше о нём слухов не было. Или убили, или убежал куда за кордон.

Комментариев нет:

Отправить комментарий